В январе 1925-го премьер-министр Бенито Муссолини выступил в парламенте, признав личную ответственность за насильственные деяние его фашистских банд, а также начал процесс подавления любой оппозиции в стране. Фашистская партия Муссолини перестала быть правительством Италии, она превратилась в режим. Годом позже новый диктатор решил утвердиться за счет объявления войны организованной преступности на Сицилии.
Осада Ганджи, первое милитаристское «представление», началась ночью 1 января 1926-го с мощнейшего снегопада в горах Мадоние. Днями раньше полиция и карабинеры постепенно сужали кольцо, арестовывая всех, кто подозревался в связях с криминальным миром. Плотный кордон из мобильных отрядов представителей закона и холод вынудил бандитов отступить в городок Ганджи, который считался их штаб-квартирой. Полиция заняла все стратегически важные точки вокруг поселения. Телефонные и телеграфные коммуникации были выведены из строя. Все дороги были заблокированы грузовиками и бронированными автомобилями. Вслед за этим полиция начала наступление на город.
Ганджи, находившийся на возвышении горного хребта Мадоние, казался неприступным. Местных бандитов жители привыкли называть «префектами» и «шефами полиции». Их могущество быль столь велико, что им даже удалось убедить администрацию города отказаться от федеральной субсидии на освещение городских улиц. Мол, в темноте узкие переулки Ганджи были безопаснее.
Горы Мадоние
Сейчас же лабиринт улиц был залит ярким светом и кишел людьми в униформе, обыскивавшим дома в поисках потенциальных жертв. Львиная доля преступников укрылась в специально предусмотренных тайниках, в секретных нишах и подвалах, сконструированных местными умельцами. Редко кто из жителей рисковал выбираться наружу, чтобы передать спрятавшимся преступникам пищу или новости. Большинство предпочитало отсиживаться в своих домах, за запертыми дверьми и закрытыми ставнями.
Первый бандит, решивший добровольно выйти из убежища и сдаться властям, объявился ранним утром 2 января. 63-летний Гаэтано Феррарелло носил прозвище «Короля Мадоние» и скрывался от правосудия с тех пор, как убил собственную жену и ее любовника. Случился сей факт тридцать лет тому назад. Он потратил полжизни на то, чтобы наладить свой преступный бизнес (рэкет, угон скота и пр.) и завести друзей в администрации, дабы не бояться преследования со стороны властей. Он пообещал сдаться, но не простому полисмену, а мэру лично.
Офицер, командовавший операцией, мирно ожидал в мэрии прибытия Феррарелло. Последний оказался высоким мужчиной с военной выправкой и солидной бородой до пояса. Бандит швырнул свою декорированную трость на стол и произнес отрепетированную фразу: «В сердце моем боль. Впервые я унижаюсь перед представителем закона. Я сдаюсь только потому, что хочу прекратить этот беспредел и желаю мира и спокойствия людям, которые невинно страдают по моей вине». Несколько дней спустя старик покончил с собой в тюрьме, прыгнув в лестничный пролет.
Операция продолжалась. Все подступы к Ганджи были надежно запечатаны, пока полиция выбивалась из сил в поисках укрывшихся бандитов. Найденных не только арестовывали, но и публично унижали: их скот конфисковывался, а лучших и отборных быков-производителей прилюдно забивали на городской площади и продавали мясо за гроши. Детей и женщин брали в заложники. Полисмены не только спали на постелях преступников, но и ходят слухи, что пользовали их жен. А затем городскому глашатаю приказали пройтись по опустошенным улицам Ганджи и объявить следующее:
Чезаре Мори
«Жители Ганджи! Его Превосходительство Чезаре Мори, префект Палермо, выслал в адрес мэра телеграмму следующего содержания, которую просил озвучить публично – Приказываю всем беглецам от правосудия сдаться на милость властей в течение двенадцати часов с момента прочтения сего ультиматума. По истечении вышеуказанного срока будут предприняты жесточайшие меры против их семей, их имущества и всех тех, кто каким-либо образом содействовал преступникам в укрывательстве».
Чезаре Мори являлся тем самым человеком, которому Муссолини доверил возглавить борьбу с организованной преступностью. Подобный ультиматум был типичной практикой, превращавшей операцию в Ганджи в личную вендетту с преступниками. Сам Мори во время осады находился в Палермо. 10 января, пока многие бандиты по-прежнему прятались по норам, Мори прибыл в город, чтобы лично обратиться к жителям Ганджи. К его прибытию приукрасили центральную площадь и пригнали оркестр, неустанно исполнявший военные марши. На расклеенных по городу плакатах благодарности своему префекту воздавал лично Муссолини: «Выражаю Вам свое личное расположение и надежды на скорейшее выполнение поставленной миссии, без оглядки на чины и звания. Фашизм излечил Италию от многих болячек. Мы будем прижигать ростки преступности на Сицилии. И если понадобится, раскаленным железом».
Если верить подконтрольной фашистам прессе, впоследствии все речи произносились непосредственно с балкона мэрии. Молодой фашист из Палермо Альфредо Чукко, напыщенный бывший офтальмолог в черной рубашке и кожаном летном шлеме, заправлял на этом «празднике жизни», пока приглашенные лидеры вторили сантиментам Дуче. Наконец Мори выдвинулся вперед. Он был человеком крепкого телосложения, ординарной внешности, сорока четырех лет от роду. С видимым удовольствием он коллекционировал различные прозвища, полученные им за долгие годы борьбы с криминалом на Сицилии: «железный префект», «человек с каменным сердцем» и прочие. Его безупречный костюм вкупе с тяжелыми армейскими ботинками и длинным грубым шарфом должны были донести до присутствующих следующее: перед ними был человек дела, личный враг мафии.
Слова Мори звучали заметно резче, чем обычно: «Жители города! В этой схватке я не собираюсь уступать. Как и правительство, приславшее меня сюда. Вы имеете законное право освободить свой город от этих уголовников. И именно так вы и поступите. Операция будет продолжена до тех пор, пока вся провинция Палермо не будет очищена... Моими руками власти завершат начатое. И вы обязаны помочь мне в этом. Вы не боитесь держать в руках заряженное оружие, но страшитесь того, что будете уличены в связях с полицией. Вы должны понять, что борьба с преступностью – это долг каждого гражданина... Вы хорошие люди. У вас крепкие, здоровые тела. Вы мужчины, а не овцы. Защитите себя!»
Казалось, что речь Мори предназначена не людям, а чистокровным, породистым лошадям. Впрочем, текст этого воззвания был напечатан в профашистской прессе, поэтому его достоверность по-прежнему остается под вопросом.
Осада города закончилась несколькими днями позже. В результате операции было арестовано 130 преступников и около 300 их сообщников и укрывателей.
Жестко, беспощадно, зрелищно. Фашистская пропаганда сделала всё, чтобы осада Ганджи запомнилась потомкам именно с такими характеристиками. Когда мафиозные информаторы вели разговоры с Джованни Фальконе в восьмидесятых, их воспоминания о режиме Муссолини во многом совпадали с официальной точкой зрения. В частности, некто Антонио Кальдероне вспоминал, что даже спустя сорок лет после падения режима Дуче, его поползновения на мафию остаются свежими в памяти бандитов.
«Всё изменилось в одночасье. Мафиози пришлось туго. Многих отправили отдыхать на тюремный остров без особых проволочек…Муссолини, Мори и другие законники действовали без суда и следствия, определяя задержанным максимальный срок в пять лет. А когда пять лет подошли к концу, они издали декрет и добавили всем еще пятилетку. Вот так просто. После войны мафия практически не существовала. Все сицилийские Семьи находились в раздрае. Мафия была подобна цветку, который вырвали с корнем. Мой дядя Луиджи, будучи боссом, авторитетом, был вынужден воровать по мелочи, чтобы прокормить себя и семью».
Во время этих «невыносимых страданий» дядюшки Луиджи Кальдероне еще пешком под стол ходил. Но истории эти передавались из уст в уста, так что своя сермяжная правда в них была. Полиция и судьи, уже давно точившие зуб на мафию, наконец-то отвязались на бандитах. Часть была сослана в тюрьмы и на каторги, а оставшиеся на свободе впали в спячку до лучших времен.
Фашизм уверенно заявил, что проблема мафии решена. Однако, как и во многих обещаниях Муссолини, здесь была изрядная доля бахвальства. Несмотря на то, что Дуче хорошо постарался скрыть реальные факты от общественности, нужно понимать, что настоящая история «человека с каменным сердцем» была намного более сложной и интригующей, нежели в газетных статьях или пересказах мафиозных старожилов.
Приемные родители забрали Чезаре Мори из детдома в Милане в возрасте семи лет. Для сообразительного мальчишки без связей и родственной опеки в конце девятнадцатого века было всего две возможности сделать карьеру: в армии или полиции. В архивах Министерства внутренних дел сохранились документы, наглядно подтверждавшие не только непомерные амбиции юноши, но и его мужество и отвагу. В 1896 он лично вступил в схватку с преступниками, за что был награжден медалью.
Все отчеты начальников свидетельствовали об его талантах, благоразумии и энергичности. Мори прекрасно разбирался во всех аспектах своей деятельности. Его уже выдвинули на повышение, когда в 1903 году в Равенне он неосмотрительно обыскал местного влиятельного политикана, которого подозревал в ношении холодного оружия (Сицилия была не единственным местом в Италии, где даже политикам приходилось вооружаться). Против Мори развернули кампанию в прессе. За эту оплошность Чезаре перевели на Сицилию, и с тех пор его жизнь тесно переплелась с мафией.
Последующие четырнадцать лет Мори, по сути, занимался одним и тем же: преследовал местных коррупционеров, гонялся за похитителями коров и вникал в вопросы организованной преступности на острове. И всё это – с неиссякаемой энергией и рвением. Местные жители регулярно жаловались на Мори за превышение полномочий. Но это не помешало ему в 1906 году стать суперинтендантом. Спустя три года, за убийство особо опасного рецидивиста, его снова выдвинули на повышение.
Бенито Муссолини в окружении своих "чернорубашечников"
Полиция в Италии всегда была тесно увязана с политиками. Собственные политические воззрения Мори (он был консервативным монархистом) удобно подстраивались под его карьерные амбиции. Поэтому он с успехом продвигался по служебной лестнице и разделял точку зрения самой мощной группировки на Сицилии: землевладельцев. Когда началась Первая мировая, Мори служил в должности заместителя шефа полиции в Трапани, на западе острова. Покамест Италия воздерживалась от вступления в войну, на Сицилии было спокойно, но как только в мае 1915-го страна присоединилась к коалиции, остров захлестнула волна насилия. В армию было призвано более 400 тысяч сицилийцев (тогдашняя численность населения Палермо).
Но, как и в случае с объединением страны, тысячи сицилийских новобранцев предпочли удалиться в горы, нежели складывать голову за отчизну. Вскоре беглецам понадобилось пить и кушать, и новый виток бандитизма накрыл Сицилию с головой. Учитывая, что пахать и сеять было некому, большие хозяйства переключились на скотоводство. К тому же повышенный спрос на мясо для фронта резко повысил цены на продукцию. Переделка земель и скота часто становилась поводом для кровавых разборок. Местами на острове воцарилась анархия.
Мори неустанно боролся с бандитами, заставив конные патрули прочесывать местность 24 часа в сутки в любую погоду. В 1917-м его неожиданно повысили и перевели в северный индустриальный город Турин, когда унизительное поражение при Капоретто окончательно выбило Италию из колеи. Мори нещадно расправлялся с любыми попытками населения устроить хаос на вверенных ему территориях: в Турине его подчиненные без жалости расстреливали рабочих на баррикадах, а тремя годами позже, в Риме, он руководил операцией против студенческих демонстраций, к ходе которой тоже были человеческие жертвы.
В первые послевоенные годы неоперившаяся итальянская демократия вплотную столкнулась с кризисом жанра. Политиканы-старожилы уже были не в состоянии контролировать усиливавшиеся противоречия католиков, социалистов и националистов. В 1918-м грянул экономический кризис, а вместе с ним на родину стали возвращаться сотни тысяч демобилизованных солдат с фронта. Многие из них жаждали перемен, и неважно откуда, от правых или левых. Наглядный пример революции в России вдохновил рабочих и крестьян. Казалось, что контроль над полуостровом вскоре испарится и революция или гражданская война неизбежна.
На Сицилии не было мощных рабочих движений, как на индустриальном Севере, но в 1919-1920 годах остров трясло также сильно, как в памятные дни экспедиции Гарибальди. Возвращение солдат на родную землю лишь усилило все страсти, которые, как выяснилось, вовсе не стихли после крестьянских волнений конца 19-го века. Бывшие борцы за отчизну искренне верили, что страна должна возместить им моральный и физический ущерб, посему ничтоже сумняшеся брали желаемое силой, захватывая поместья и фермы. В Риме некоторые политические деятели даже стали поговаривать о том, чтобы легализовать подобный способ «приватизации». Помещики же, не чувствуя поддержки из столицы, перестали надеяться на государство и стали защищать свою собственность самостоятельно.
В эти смутные времена мафиози с удовольствием сводили счеты друг с другом. На родину вернулись не только умудренные опытом ветераны войны, но и молодые амбициозные юноши, почувствовавшие в боях вкус крови и собственное физическое превосходство. Опоздав к основной дележке, они надеялись получить свой кусок пирога, вступая в ряды мафии или формируя собственные группировки. Мори говорил о том, что мафиозные войны в послевоенный период стали настоящим бедствием. «Для них не существовало никаких правил, и никто не вспоминал об уважении и традициях».
Окончание следует...
